?

Log in

No account? Create an account

Тот, кто призывает жить сегодняшним днем, плюет на судьбу своих детей и внуков.

Previous Entry Share Next Entry
Памяти моего друга - журналиста Ефима Премыслера
saba6
saba6

Друг, в моем понимании, это нечто мистическое, сакральное, определяющее взаимосвязь и взаимозависимость между людьми. Друг, это человек, связанный с тобой тысячами невидимых нитей, каждая из которых соединяет то общее, что едино для обоих на уровне подсознания, не имеющем ничего общего с материальными атрибутами жизни. С сожалением должен констатировать, что сегодня, на закате жизни, могу вспомнить лишь одного друга детства, которому без сомнения готов применить это слово.

Но не о нем это воспоминание. Речь пойдет о человеке, который, по мнению моих родных и знакомых, буквально ничем не соответствовал этой категории взаимоотношений, хотя оба мы только этим словом связали свои судьбы.

Жизнь столкнула нас совершенно случайно на пятый год моей студенческой жизни. Впереди предстоял последний учебный семестр, дипломный проект и, …прощай беззаботная студенческая жизнь.  К этому времени многие мои товарищи уже обзавелись семьями. Для иногородних студентов тех голодных 50-ых женитьба позволяла избежать неудобства полуголодного существования. Но семейные узы на последних этапах студенчества обязывали формировать планы на будущее, исходя из своего нового статуса. Я же был совершенно опьянен свободой и не собирался создавать семью ради каких-то удобств в этой, а тем более в новой, неизвестной и непонятной жизни.  О том, что с человеком происходит, когда он перестает думать только о себе, а вынужден считаться с интересами и капризами жены, я узнал спустя много лет, когда сам стал управляемым. Поэтому, когда на традиционном танцевальном вечере в общежитии меня познакомили с родственницей жены моего сокурсника Михаила Глобы, приехавшей погостить из Мурманска, я вел себя без какой либо оглядки на будущее. Тогда я даже представить не мог, что стал мишенью дальнего прицела, на поражение которой отпускалось всего  несколько месяцев.

Где-то за полтора месяца до нового 1960-го года меня пригласили зайти в партком института. Приглашение тем более странное, что никакого отношения ни к комсомолу, ни к партии я не имел. Последний раз я посетил этот кабинет в начале 1956 года, когда велся жесткий отбор в летнюю международную бригаду на целинные земли. На этот раз меня встретил незнакомый мужчина, представившийся спецкором главной республиканской газеты «Грозненский рабочий». Расспросив меня о жизни и планах, он сообщил, что в адрес газеты поступило письмо от моей новой знакомой (М), подтвержденное ее  возмущенными родственниками, требовавшими заставить меня жениться на ней. Спустя несколько дней, М, со слезами на глазах рассказала, что сестры заставили ее написать это письмо и отложить возвращение домой. Подобные инциденты не редкость в среде молодежи и легко разрешимы. Но, на этот раз, времени на раскачку не было и, поэтому, скандал был искусственно выведен на республиканский  уровень, что грозило дипломнику очень серьезными последствиями.

Как оказалось, спецкор газеты "Грозненский рабочий" Ефим Премыслер, был, по совместительству, редактором институтской газеты «За студенческие кадры» и членом парткома института.  Так мы впервые встретились с моим будущим другом Ефимом. Свою работу он выполнял добросовестно и беспристрастно. Понадобилось немного времени, чтоб вывести интриганов на чистую воду. Результатом расследования стала большая статья «Паутина» в газете, которая выводила меня из-под удара и раскрывала имена и планы истинных провокаторов и разжигателей скандала.                            
    С этого момента наши с Ефимом контакты приобрели дружеский характер, сохранившийся в течение многих десятилетий, не смотря на разделявшее нас впоследствии расстояние и мировоззрение.

Моя родня, его жена и наши общие друзья, неоднократно задавались вопросом, что нас объединяло. Мы были на столько различны, что, казалось, не имели ни единой точки соприкосновения. Еврейство не в счет. Да и евреем он был, разве что, по рождению.                    
   Я, - молодой, начинающий свою взрослую жизнь студент, холостой и беззаботный.                                  
   Он, - на 18 лет старше, женат, отец двух дочерей, обремененный проблемами стабильного заработка  и приобретения жилья.                                            Я, - совершенно аполитичный нигилист, не верящий ни в единую догму и не скрывающий неприязненного отношения ко всем догматам советской власти. Принципиально избегал любых общественных нагрузок и демонстративно не замечал периодических предложений о вступлении в партию.                                    
   Он, - активист, пропитанный коммунистическими принципами, член парткома, правофланговый любых общегородских мероприятий, искренне и беззаветно  преданный всем начинаниям ЦК и Политбюро, очаровываемый каждым очередным Генеральным секретарем ЦК КПСС.                                 
   Я, - гуляка, ловелас, выпивоха и курильщик.                               
   Он, - беспредельно предан своей очаровательной супруге, дочерям и дому. Никогда не увлекался выпивкой и, как мне кажется, даже не пробовавший сигарету. Педант во всем, от чистоты и порядка в доме и в кабинете, до одежды и еды.                          
    Всегда, везде и во всем,  я был полная ему противоположность.                                                                 
    Особо нетерпимо он относился к моему отношению к еде. Окна его кабинета выходили на площадь перед фасадом института. Когда он замечал, как я, в перерыве между лекциями, бегу к "медвежьему" павильончику (посреди павильона стояла на задних ногах громадная скульптура белого медведя, держащего в лапах мороженное), чтоб перекусить пирожками с ливером и газировкой, он бросал все дела и бежал за мной. Мой стиль питания настолько претил его принципам, что главной своей целью он считал отвратить меня от павильона, увести к себе в кабинет и разделить приготовленный Аллой (женой) обед. 

    Мне льстило, что абсолютно все свои проблемы и дела он пропускал через меня. Он умел заставить меня выслушать все беспокоившие его проблемы, после чего молча выслушивал весь бред, который я изливал на него в эмоциональном порыве и на высоких нотах. Весь этот гармидер, как правило, останавливала его, всегда спокойная и уравновешенная жена, Алла. На следующий день он находил меня в институте, затаскивал в свой кабинет и просил внимательно прочесть план действий, родившийся в его голове за время моего "выступления". Чем дольше я изгалялся над ним, тем лучше ему думалось. Спустя много лет, уже став ведущим журналистом республики и членом союза журналистов СССР, в особо важных случаях, он, с женой, прилетал ко мне в Киев на один - два дня, чтоб побазарить на болезненные для него темы. . 
    С годами у него все сильнее обострялась аллергия к цветению амброзии и, к этому периоду, он приурочивал отпуск и удирал с Кавказа на север. Поэтому, почти каждый год в сентябре мы с ним встречались в Киеве, в Москве, или в Вильнюсе. Наши периодичные встречи всегда, в какой то момент, сворачивали на политические рельсы, и начиналась очередная бескомпромиссная схватка.                                      
   В каждом очередном руководителе страны он выискивал нормальные человеческие черты и верил, что в кратчайший срок тот реализует свои идеи и вытащит, наконец, страну из пропасти. В течение тридцати лет я пытался втолковать ему, что в этом государстве порядочный человек не способен пробиться в верхние эшелоны власти. Но надежда на чудо никогда не оставляла его. Под влиянием Хрущева он занялся проблемами сельского хозяйства и стал главным редактором республиканского телевидения по сельскому хозяйству. Приезжая в командировки в Грозный, я любил ездить с ним по колхозам и совхозам и наблюдать, с какой трепетной любовью его там встречали чеченцы. Он приучил директоров к тому, чтоб любая проблемная встреча с республиканским или союзным руководством не проходила без его участия. Надо отдать ему должное: почти все хозяйства ЧИ АССР в тот период процветали, и он был причастен к этому и во времена Н. Хрущева, и при Л. Брежневе.                                                
   В 1971 году наша очередная сентябрьская встреча совпала с похоронами Н. Хрущева в Москве. Его люкс в гостинице "Пекин" был
превращен в штаб, в котором собирались многие ведущие журналисты московских газет и куда стекалась информация о "засекреченных" правительством похоронах. На наши общие попытки убедить его, что все успехи Чечни в сельском хозяйстве достигнуты не благодаря Никите Сергеевичу, а вопреки, он, обняв за плечи Аллу, с грустной улыбкой отбивался: "Не пытайтесь превратить нашу жизнь в моральную каторгу". Я запомнил эту фразу, ибо она определяла все его мировосприятие. Она помогала ему выжить в самые трудные периоды.                                               .
 

   В нашем нефтяном институте Ефим появился не случайно. До этого он несколько лет служил офицером в погранвойсках на Камчатке. В первых числах марта 1953 года он с нарядом был откомандирован на отдаленный участок границы. Оторванные от средств информации, они ничего не знали о смерти Сталина и о событиях в Москве. Жена с двумя детьми, младшей из которых исполнилось пару месяцев, ждали его возвращения в поселке.                                                .                  

     Прибывший на дальнюю заставу наряд КГБ, ничего не объясняя, объявил Ефиму об аресте и препроводил его в следственную камеру особого отдела. Когда следователь объявил, что он обвиняется в антисоветизме, выражающемся в проявлении радости по поводу смерти вождя, ничего не знающий и оскорбленный в своих верноподданнических чувствах коммунист, набросился на следователя и был жестоко избит охраной. В процессе последующего следствия он постепенно начал понимать, что послужило причиной ареста. Оказывается, что на сообщение воспитателя детского сада о смерти дедушки Сталина, его старшая дочь решила поправить ошибку воспитательницы: "Не умер, а сдох". Уже в камере, перебирая в памяти все свои беседы с дочкой, он вспомнил, как поправил ее, когда она сообщила ему об умершем котенке. К счастью, этот же эпизод вспомнила и его жена, сидящая с грудным ребенком в одной из камер этого же изолятора. Инцидент был исчерпан. Но молодого офицера отчислили из армии и, в поисках жилья и работы, он мотался по стране, пока не доехал до Грозного. Устроился редактором институтской газеты "За студенческие кадры" и, со временем,  стал спецкором в центральной областной газете.                                
  Спустя много лет, когда решался вопрос о получении рекомендации к приему в союз журналистов, начальник республиканского КГБ показал ему личное дело, в котором бережно хранилась аттестация: "Не заслуживает доверия".                                                                        .     

     Наша дружба пережила много испытаний и комических моментов. Один из таких трагикомических случаев произошел, когда объявили о сокращении армии на 1.200.000 человек. Редакция "Грозненского рабочего" поручила Премыслеру срочно получить по этому поводу мнение студента нефтяного института. Ефим изложил свое патриотическое мнение, приписав его мне. Сдав заметку в редакцию, он помчался в общежитие, поставить меня в известность о "моем" интервью. Соседи по комнате рассказали ему, что после очередной свадьбы я пошел кого то провожать и не вернулся. Обеспокоенный интервьюер, боясь упустить меня, разослал ребят на поиски и заночевал на моей койке. Но я появился лишь в 12 часов пополудни, замучив обеспокоенного интервьюера, опасавшегося, что кто-нибудь посторонний опередит его и заинтересуется у меня о публикации в газете.                                                                                                                                                                   .                                                                                                                              

     Ефим не мог долго обходиться без откровенных схваток со своим идеологическим противником. Как рассказывала его жена, он постоянно искал возможности пересечься где-то со мной, искал повод приехать на несколько дней в Киев. Будучи не на много младше моих родителей – ярых антисоветчиков, он с женой с удовольствием  с ними общался, но предпочитал вступать в идеологические схватки только со мной.    .    

Замученный жестокой аллергией Ефим вынужден был переселиться из Грозного в подмосковный город Электросталь. Он сохранял бодрость духа и уверенность в безоблачном будущем семьи, так как скопил достаточно средств для безбедного существования семьи. Наши с ним встречи стали более регулярны, так как в Москве я бывал часто. Он, как всегда, возлагал огромные надежды на М.С.Горбачева и не мог смириться с моим брезгливым отношением к этому «выскочке и комуняке». По мере того, как Горбачев менялся, он терялся, не понимая происходящего.

Как правило, мы никогда не переписывались. Редко пользовались телефоном. Только прямые встречи и контакты. Бывший чекист, он предпочитал не оставлять следов.

Последняя наша встреча произошла в 1990 году накануне моего отъезда в Израиль. Ефим был растерянным, не понимавшим, что происходит. С ужасом он смотрел в будущее, не понимая, как следует себя вести. Приехав с Аллой в Киев проводить меня, он, вечный оптимист, был не в себе и серьезно обеспокоен. Впервые наши беседы велись не на высоких тонах. Я чувствовал, что мой отъезд для него является знаковым событием, но следовать моему примеру он не рискнул.

Со временем он изменил своим привычкам и начал регулярно писать мне письма и звонить. Тяжело было наблюдать, как менялось его настроение, от сдержанного оптимизма до полного пессимизма. Я понимал, что молодые противники коммунизма и равнодушные, рано или поздно адаптируются. Но на глазах у моего друга рушился не просто мир, а его дом, где можно было чувствовать себя комфортно.                               
      Постепенно, в его письмах дух оптимизма сменился на панику. В последних письмах и телефонных контактах сквозили ноты отчаяния. Все его сбережения превратились в прах и семья осталась без средств к существованию. В последнем своем письме, впервые за весь период нашей дружбы, он извинился, что никогда не соглашался со мной и признался, что дико устал от не проходящего чувства вины перед семьей. 
Сердце его не вынесло этой пытки.


  • 1
"Не умер, а сдох" - вот уж воистину устами младенца...

Мне всегда было трудно себе представить, что кто-то может искренне верить в разумность происходящего в ихнем балагане, по крайней мере - с 30-х годов. Умные люди поняли суть системы ещё раньше.

  • 1